?

Log in

No account? Create an account
walther_v [userpic]

Спасибо за день. Спасибо за ночь. (с)

Март, 13, 2008 (17:01)
loved

тек. состояние: На работе. Скоро домой
настроение: loved

1. "Художник и крылья"

Я живу в маленькой квартирке на последнем этаже высокого, высокого дома. Здесь очень красиво, хотя все мои гости говорят, что им страшно выходить на мой балкон: у них кружится голова.
У меня голова не кружится. Вопрос привычки, так я думаю. Мне нравится ощущение простора и ветра.

Телефон выводит "Весну" Вивальди: это значит, что меня в очередной раз потеряли на работе. Я не отвечаю: подождут. Не то чтобы я не любила свою работу, просто я не придаю ей особого значения.
Олег в своё время просто выходил из себя, пытаясь найти мне работу, и узнав в очередной раз, что меня уволили.
Олег – это мужчина, за которого я когда-нибудь выйду замуж. Я люблю его, но относительно многих вещей наши взгляды не совпадают. Например, по поводу работы. Или вот по поводу одежды – ему не нравится, как я одеваюсь. А в том, что для меня выбирает он, я чувствую себя неуютно: как лошадь в сбруе. А вот интересно, как лошадь чувствует себя в сбруе?

Опять телефон, на сей раз Моцарт, "Турецкий марш". Люблю классику. Это Олег, надо взять трубку.
– Да, любимый! Всё хорошо. Скоро приду. У меня крыша протекла, и я ждала сантехника. Ой, то есть электрика. Ну, то есть, кто там отвечает за то, чтобы крыша не протекала? Психиатр? Да, смешно. Уволят? Опять? Не расстраивайся, я уже лечу!

Кофе удивительно вкусный. Я пью его маленькими глоточками, и гляжу в окно. Облака. Хороший день.

Спускаюсь по лестнице – не люблю лифты. Соседи думают, что я скачу по ступенькам, потому что берегу фигуру, а я просто лифты не люблю. Они гудят и вибрируют, как... я не успеваю придумать достаточно мерзкого сравнения, потому что выскакиваю на улицу. Здесь хорошо.
Я покупаю себе мороженое и лечу на работу. Мороженое тает на языке, я улыбаюсь. Нет, в самом деле – хороший день!

На работе тихо, пыльно и скучно. Я работаю в библиотеке. Сегодня нас двое, я и Галина Семёновна, вредная дама, звонила жаловаться Олегу, подумать только!

– Вам детектив? А автор кто? Ах, на мой вкус? Молодой человек, если на мой вкус, то возьмите лучше стихи. Гумилёва. Или Ахматову. А детективов я не люблю, знаете ли. Как, возьмёте? Серьёзно? И Гумилёва, и Ахматову? Да, пожалуйста, очень приятно. Нет, занята. Нет, и завтра занята, и вообще, я без пяти минут замужем. Ага, мне тоже очень жаль.

Галина Семёновна фыркает так, что вдоль стеллажей прокатывается эхо. Она, вообще-то, любит со мной работать, потому что ко мне очередь, а она сидит без дела, и что-то читает. Или вяжет. Да ну её.

Какой-то старичок в очках, на вид стопроцентный профессор, попросил старинные английские баллады, а дамочка с грустными глазами взяла Декамерон – может быть, он её развеселит?

– Галина Семёновна, у меня дома крыша протекает – я сегодня пораньше уйду? Ну как же, а в прошлый раз трубу прорвало, да, вы совершенно правы, надо делать ремонт, дом практически в аварийном состоянии!
Уф, и всё-таки, какая она зануда!

На площади – вы представляете! – играют на скрипке. Я застываю рядом, меня обтекает толпа, справа и слева, а я стою и слушаю, слушаю. Так красиво. Хочется танцевать, и плакать, и лететь.

– Да, любимый! Нет, я ещё не дома! Но скоро буду! Крыша? Протекает! Почему я такая радостная? Потому что день хороший, и вообще, не сердись!

Я пытаюсь на ходу запихнуть телефон в сумочку – и на повороте с разлёту налетаю на лохматого парня в клетчатой рубашке. Ой, извините. Нет, это вы извините. И вообще, я вам рубашку испачкала – мороженым. Как неудобно…

На тротуаре между нами сиротливо лежит моя сумочка – открытая, перевёрнутая. Из неё высыпалось почти всё, что там было: кошелёк, ключи от дома, уворованный на время из библиотеки томик стихов, завёрнутый в носовой платок отросток цветка (который надо посадить), горстка цветных камушков с летнего отпуска…

Паренёк переводит глаза с кучи на меня и улыбается. Он веснушчатый и рыжий. И лохматый.
Его зовут Саша, и я тут же переименовываю его в Шурика. Он не возражает. И мы идём пить кофе. С мороженым, раз уж моё всё ушло на его рубашку.
Оказывается, он художник. А я – библиотекарь, тоже ничего, ведь правда?

Моцарт, "Турецкий марш".
– Да, любимый! Уже почти дома! Ты меня ждёшь? Крыша в порядке? Ну, это же просто хорошо! Значит, просохла и не течёт. Вчера был дождь, и она текла, а сегодня дождя нет, и она не течёт.

Шурик вздыхает, и глаза у него становятся грустные. Мне хочется погладить его по лохматым кудрям и сказать что-нибудь ласковое. Но я не знаю, что. Поэтому я просто улыбаюсь, и разрешаю проводить меня домой. В этом ведь ничего плохого нет, ведь правда?

А дома меня ждёт Олег, и он очень недоволен. Мне становится скучно. Я покорно выслушиваю о том, какая я безалаберная, и безответственная, и что скажет его, Олега, мама, если я не образумлюсь. Ну какая разница, что скажет мама, тихо возражаю я – я ж не за маму замуж собираюсь, а за тебя. Вот моя мама бы никогда не стала вмешиваться в мою личную жизнь!
Вообще я совсем не помню своей мамы, но почему-то уверена, что она – не стала бы вмешиваться. Олег долго смотрит на меня грустным и странным взглядом, и начинает прощаться.
Ночевать он остаётся очень редко. Я вздыхаю. Я, его, конечно, люблю, но всё-таки, он зануда. Хоть и не такой, как Галина Семёновна.
Я пытаюсь представить себе семейную жизнь с Олегом, и снова вздыхаю. Рядом с ним упорно вырисовывается Галина Семёновна. Они стоят, взявшись за руки, и выглядят очень гармонично. А я никак не представляюсь, хоть плачь!
Ложусь спать, расстроенная. Вот тебе и хороший день…

С самого утра в мой сон врывается Моцарт. Не открывая глаз, нащупываю телефон.
– Да, любимый? На работу? Уже встаю…

Окончательно я просыпаюсь ближе к полудню. Телефон лежит под кроватью – отключенный. Это я на автомате спросонья, или он просто разрядился? Зато выспалась!

На работе тишина и спокойствие, меня даже не стали ругать за опоздание. Это потому, что сегодня со мной в паре дежурит Маша, а мы с ней можно сказать что подруги. Маша очень милая, и она никак не может понять, что я нашла в Олеге. Мы такие разные.
Я и сама не знаю, что я в нём нашла. Я знаю только, что он.. ну, самый важный и главный для меня человек. И всё тут.

– Привет!
Я поднимаю глаза и вижу рыжую и веснушчатую физиономию, которая к тому же улыбается во весь рот.
И как это вы, сударь, меня нашли? Да очень просто – в этом городе не так много библиотек, а начать сударь решил с ближайшей к площади, на которой мы познакомились. Переименовываю его из Шурика в Шерлока, и он опять не возражает. Он предлагает пойти погулять. Гляжу на Машу – Маша тоже не возражает, ну что за атмосфера повального согласия, с ума можно сойти!

И мы идём гулять. По парку, мимо фонтанов, где можно собирать в ладони брызги и пускать радугу. По мостовой, где нещадно застревают каблуки, и нужно перескакивать с камня на камень. Шурик предлагает мне понести меня на руках, и я смущаюсь. Я вспоминаю о том, что без пяти минут замужем.
Кафе оказывается весьма кстати, и мы долго-долго разговариваем. Я смеюсь так, что у меня ноет живот: он удивительно смешно рассказывает о себе, своей семье (мама, старшая сестра и младший брат), учёбе…
Мне жаль, что я почти ничего не могу о себе рассказать. Я не помню родителей, и детство помню очень плохо. Это потому, что в девятнадцать лет я подхватила тяжёлую форму пневмонии с осложнением на мозг и память. Поэтому мне нельзя много работать, и поэтому меня не увольняют за бесконечные опоздания и прогулы. Но это не значит, что я дурочка, объясняю я, у меня просто плохая память и быстрая утомляемость.
Шурик качает головой: даже и не думай, что ты дурочка, я тыщу лет не встречал такой умной девушки.
– Ты всего-навсего в меня влюбился, – важно говорю я.
– Ага, – кивает он, – Так и есть.
После этого мы немного молчим, и я краснею – это ж надо, такое ляпнуть! Нет, я таки дурочка.
А потом он говорит: а хочешь, я тебя нарисую!
Конечно же, я хочу.

И мы идём на ту самую площадь, и он просит меня присесть на бортик фонтана, и делает наброски. Собирается маленькая толпа, я болтаю ногами, сидя на бортике, и в моей голове крутится "Турецкий марш" Моцарта.
Я же не могу вот так встречаться с кем-то другим? Или я могу? Но ведь…
Голова гудит и кружится. Повышенная утомляемость, да. Мне надо домой.

И мы идём домой, и долго стоим у дверей моей квартирки, а в ушах гудит всё сильнее. Я включаю музыку и весь вечер тихо-тихо лежу с закрытыми глазами. Что-то не так. Это неправильно.
А Олег так и не звонит. Ох, я ж не так и не включила телефон…
Я включаю телефон, и из него вываливается ворох не принятых звонков и потерявшихся сообщений. Мне становится ужасно стыдно, но нет сил звонить и что-то объяснять. И я просто ложусь спать.

Следующий день – суббота. Я с опаской разгребаю звонки, и натыкаюсь среди них на сообщение о том, что у Олега заболела мама, ничего серьёзного, но выходные он проведёт с ней.
Звоню сама – да, любимый! Сел телефон. Да, я безалаберная. И я тоже тебя люблю, прости меня.
Кладу трубку с горящими щеками – и шёпотом даю себе слово больше не встречаться с Шуриком. Ведь Олег…

Весь субботний день я провожу дома. Сижу на балконе, пью кофе. Разгребаю извечный беспорядок в квартире. Несколько раз звоню и говорю, что скучаю. В итоге ложусь спать с чистой совестью и лёгким сердцем.

На сей раз, меня будит звонок в дверь. Пощадите, ведь воскресенье же!!! Не открыв толком глаза, я уже нащупываю замок, но вместо Олега за порогом стоит тот, с кем я дала себе вчера слово больше не встречаться. Я несколько раз хлопаю глазами и не придумываю ничего лучшего, чем впустить гостя – как-то не находится ровно никакого повода прогнать.
А в руках у него свёрток. И он разворачивает этот свёрток, и ставит на стол, прислонив к стене.

Это, действительно, мой портрет. Ничего не скажешь – лицо определённо моё. Я сижу на корточках, а передо мной разбросана горсть вещей – как в тот момент, когда мы впервые встретились, точнее, столкнулись. Вот только вокруг не город, а голая, потрескавшаяся земля – только я и вещи из моей сумочки. И бело-золотые крылья за моей спиной.
– Почему? – спрашиваю я, глядя на рисунок во все глаза. В голове снова гудит.
И, конечно, он отвечает мне со смехом извечно-банально-художниковое "я так вижу". Он так видит, надо же.

В дверь звонят во второй раз.
Я иду открывать. Ни о чём не думая, просто иду открывать. Здравствуй. Знакомьтесь. Это Шурик. Это Олег. Я пойду, сделаю кофе. Я долго-долго делаю кофе, старательно не прислушиваясь к двум голосам в комнате.

Когда я выхожу из кухни, в квартире никого нет, и я этому рада. В гордом одиночестве пью кофе, глядя на свой портрет. С крыльями. Он мне очень нравится.

Чего-то не хватает. Я залезаю в шкаф, на антресоли, под диван. Потом опять в шкаф, и в дальнем углу нахожу перетянутый ремнями кожаный потрескавшийся чемоданчик. Расстегнуть ремни не получается – застёжки проржавели, и я приношу из кухни нож: разрезать.
Так нужно, да.

В чемодане – пакет, завёрнутый в газеты. Аккуратно достаю, встряхиваю. Комната наполняется запахом мёда и корицы. Перья трепещут. Звонок в дверь долетает откуда-то издалека – это уже совершенно неважно.

Интересно, когда он принёс их сюда? Когда уверился, что я забыла – всё забыла, поверила в пневмонию с осложнением на мозг, в слабую память и быструю утомляемость? Сколько времени прошло? Как я могла всерьёз считать, что люблю его?

Я оборачиваюсь и вижу его – бледного, с открытым ртом и больными глазами. Я качаю головой. Всё по правилам. То, что было украдено когда-то, может быть возвращено, и с этого момента я снова свободна.

Балкон. Простор и ветер.

Рыжий, лохматый паренёк далеко внизу, во дворе, смотрит на меня, запрокинув голову, и машет мне рукой.

((f)http://silver-mew.livejournal.com/17926.html)



2. "Ночная смена"

Город не спал. Он никогда не спит - такова уж особенность больших городов. Даже сейчас за стеклом непрерывным потоком мчались куда-то огни машин и суетились силуэты пешеходов. А по эту сторону стекла было тихо. Ну, если не считать бормотания приёмника в углу.

Они встречались тут каждую ночь уже много-много лет. Короткий пересменок - минут пятнадцать, не больше. Одна - с короткими тёмными волосами и маленьким родимым пятном над левой бровью - входила чуть раньше, занимала дальний столик в углу и ждала. Ночной официант неслышно ставил перед ней кофе, и она долго смотрела в чашку перед тем, как сделать первый глоток. И именно тогда, когда она подносила кофе к губам, колокольчик над дверью негромко брякал, и появлялась вторая - рыжая и, наверное, улыбчивая. Наверное - потому что здесь она не улыбалась никогда. В уголках её губ и в зелёных глазах - только свинцовая отупляющая усталость. Конец ночной смены. Собачья вахта. Кем бы ты ни мнил себя днём, к четырём часам пополуночи в твоей голове уже не остаётся ни одной мысли.

Официант молча ждал, пока рыжая займёт своё неизменное место напротив подруги, после чего приносил второй кофе - без сливок и сладкий до приторности.

- Ну как? - спрашивала та, что приходит первой.
- Нормально, - отвечала ей вторая.

После чего они надолго умолкали. Один и тот же короткий диалог от многократного повторения стёрся, словно старая монета, и потерял всякий смысл, но он был привычкой - из разряда тех, с которыми проще смириться, чем избавляться от них.

На половине чашки они обычно начинали говорить вновь - о работе, и только о ней, потому что работа была их хлебом и воздухом. Их проклятьем и, наверное, смыслом жизни.

Потом кофе заканчивался. Они как-то разом замолкали, и брюнетка начинала собираться, поглядывая на часы. Она одёргивала короткую юбочку, поправляла острый колпачок и торопливо - всегда торопливо, хотя прекрасно знала, что успевает - выскальзывала на улицу, бросив: "До завтра. Удачи, сестрёнка." Рыжая, катая в ладонях пустую чашку, смотрела сквозь стекло, как та расправляет крылышки и отрывается от земли. Потом бросала на стол горстку мелочи и отправлялась домой, спать. Ей завтра, как и обычно, предстояло много работать - ведь даже в городе людям нужны чудеса, а у фей в наши дни страшный дефицит кадров.

((f)http://sam-newberry.livejournal.com/128871.html)



3. "Колыбельные"

Мои родители совершенно безответственно подошли к вопросу моего воспитания.
Отец, можно сказать, к нему и не подходил даже… да и вообще, как-то быстро скрылся с моих горизонтов. Последнее воспоминание совместной с ним жизни – как я стою в колготках на диване, мы пришли с прогулки, и папа снимает с меня свитерок через голову. А свитерок такой, знаете, с двумя пуговками на плече. И эти пуговки застёгнуты. И свитер почти рвёт мне уши, и больно, а папа тянет и тянет. А я понимаю, что пуговки застёгнуты, только сказать не могу – я ещё, вообще, не умею разговаривать.

Что же касается маменьки, то она никогда не читала мне на ночь. И колыбельных не пела.
Я всегда засыпала одна, и темнота пугала меня своими звуками и невидимыми чудищами.
На ночь мне читали лишь однажды. И это была совсем чужая мама.
Мне было уже восемь лет, и я заночевала у Светки после её дня рождения. Мы со Светкой в то время за одной партой сидели и жили через улицу. И её мама читала перед сном младшей дочке. А мы со Светкой лежали рядом на диванчике.
Помню как сейчас, это была «Малахитовая шкатулка» Бажова. Я боялась пошевелиться, боялась, что это волшебство кончится. Светка с сестрой давно спали, а их мама всё читала мне и читала, пока сказка не кончилась.
А я ещё долго лежала, глядя в темноту, и старалась не плакать.

А ещё раньше маменька придумала с этими пластинками…
Она купила мне «Карлсона», «Бременских музыкантов» и «Ослика, который искал счастья». Вот этот ослик – это была большая трагедия моего детства. Там была такая песенка, от которой я каждый раз плакала. Потом в моей жизни было много песен с подобным эффектом. Но тогда… тогда мне было четыре года, и казалось, что нет на свете никого несчастнее меня и этого ослика.
И я знала, что сказка кончается, в общем-то, хорошо. Но каждый раз ужасно мучалась, слушая её. А не слушать тоже не могла.
И однажды я сломала пластинку. Я положила её на кресло и прыгнула двумя ногами.
Пластинка разломалась на три куска.
Это был, пожалуй, единственный акт вандализма за все четыре года моей праведной жизни.
Более того, маме я сказала, что пластинка потерялась.

Я никогда больше не слышала этой сказки. Хотя потом сделали даже мультфильм кукольный, по мотивам. Там какой-то незнакомый мне ослик тоже ходил с пустым мешочком для счастья. Но он меня совсем не трогал.
Мой ослик был мёртв, и не было ничего такого, что могло бы его оживить.

Когда меня спрашивали, кого я больше люблю, маму или папу, я отвечала в зависимости от ситуации. Хотя в душе понимала, что больше люблю бабушку. Но бабушка никогда об этом не спрашивала. А я никогда не говорила.
Я очень долго не умела говорить о своей любви. Мне порой кажется, что я до сих пор этому не научилась.

У моей минской подруги двое деток. Дочке десять лет, сыну два с небольшим.
Каждый вечер перед сном она поёт детям «Купалинку». Каждый божий вечер! Она садится между детскими кроватками и поёт. А детки тихонько подпевают, очень нежно и красиво.
И вот, не далее как два дня назад, я была допущена до этого таинства.
Мы закрылись в детской, словно в волшебной шкатулке, и пели в четыре голоса. В комнате было темно, и звук плыл где-то под потолком. И всё было похоже на декорацию к сказке.
За окном падали медленные снежные хлопья, а высоко в ночном небе проплывал маленький белый ослик.
И, клянусь вам, он мне улыбался.

((f)http://pristalnaya.livejournal.com/186114.html)

Comments

Posted by: Кэтти (ketty_muan)
Posted at: Март, 13, 2008 14:38 (UTC)

Хорошо:)

Posted by: walther_v (walther_v)
Posted at: Март, 13, 2008 14:53 (UTC)
рысяво и улыбчиво

:)
такое вот хорошее место этот ЖЖ (и этот мир)
.
такое разное
и страшное и безжалостное и равнодушное
но в то же время светозарное, тёплое и понимающее
.
(ой, что-то после таких рассказов на философию потянуло ^___^)

2 Читать комментарии